Ольга Мустяц (halemaumau) wrote,
Ольга Мустяц
halemaumau

Categories:
С полгода назад я решил, что хватит халтурить и корчить поэтичного подростка в кризисе - пора мне стать писателем. Я твердо решил - и в ожидании прорыва начал упражняться: садился, клал пальцы на клавиатуру и заставлял их шевелиться. Правила игры были элементарные: не включать голову и не останавливаться. Я поиграл в это пару недель, а потом забросил - пытался написать что-нибудь осмысленное, делал фоточки; страдал, разумеется.

Сегодня я принес из магазина 15 кг собачьего корма и подумал: а не заняться ли мне вновь этим духовным подрачиванием? Идея показалась мне славной, но я решил усовершенствовать замысел и плеваться глупыми пассажиками непосредственно в жеже.
Этим я и займусь в ближайшее время, а пока - просроченные экзерсисы декабря '08 вашему вниманию (ура!) предлагаются:


***
Привет, я что-то разучился начинать сначала и мыслить готовыми формами. Это не считая стремления отжимать до сухого черенка, до предельно ясно и ничерта непонятно. Ну вот, меня не волнует, как все это будет написано. Если верить некоторым источникам, со временем все это будет хорошо. Вдохновение, незаметно улетающие часы и глубочайшее удовлетворение в конце – о, ребятки, я книжку написал! Она сошла с моего пера, из под моих погрызанных пальцев выпрыгнула и стукнула копытом. Ладно, если у ж у меня (тебя, этого толстозадого типчика в серой пижаме, томной барышни с заскоками, пропащего ребенка – в зависимости от наблюдателя) есть такая потребность, пусть это будет повествование обо всем, о чем не сказалось живым и теплым. Или же сказалось, но как-то криво. А может быть, мне хочется повторять свои удачные словоходы? Вряд ли, я не гений устной речи, я мычу и напрягаюсь. Бывают, конечно – куда же без – прорывы, но. Наверное это была удачная имитация сбивчиво-заикающегося устного меня, со страхом насмешек и сконфуженной (поганое слово) розовой мордочкой. Это так забавно – одновременно чувствовать собственное препрепрепрепревосходство над этими живыми всех температур и так бояться слажать.
За последнюю недонеделю ручки мои смакаронились и завтрашние двадцать отжиманий обещают быть провальными. Наваниленный мед, налимоненный чай и туман вокруг сути вещей – на этот раз всего лишь как следствие температуры. Все равно, угу.

***
Позвольте рассказать о себе. Я соплив. Я люблю говорить я, значит я такой же как все. Что еще роднит меня с массой? Я одержим желанием похудеть, быть сухим и легким, воздушным и невесомым, во всех одежках славным. Пауза. Суть эксперимента – писать без пауз. Эту суть я изобрел только что (видимо, изначально у эксперимента не было ничего, просто внезапно вырвалась зафрустрированная графомания). Ну вот, суть. Суть вещей, покрытая маревом, суть вещей, которые хрен-разберет-существуют-ли. Пока я сижу тут и, как принца на белом коне, жду идеальных формулировок, восхода горькой звезды, сюжета, мимики-жестов-образа, время, как водится, усыпается. То ли сыплется, то ли засыпает, то ли ссыхается. Спивается, возможно, у себя в конуре. И слова залеживаются, сваливаются некрасивыми комками, тяжелеют и начинают вонять. Как подпорченная сперма, ударяют в мозг, мутят зрение, водят кругами. Это вредно. Даже если формулировка объедет меня, как принцы всех неисчислимых кисейных барышень, за сотню километров, я не помру позорной смертью штамповщика картинок, словоформы будут роем жужжать над моей унылой могилой.
Продолжим. С массой меня роднит страстное устремление к определенному идеалу красоты, хоть в моем-то злополучном случае о красоте речи нет. Это удобство, господа, это легкость сухого необремененного тела, это чтобы летать было сподручней. Так интересней, в конце концов.
Учимся держать мысль, как веревочки от воздушных шариков – на месте, стоп,не разлетаться, сволочи, стрелять буду, так и знайте. Эксперимент. В далекие дни моей юности, в мои волшебные пятнадцать лет, заеденные до дыр более поздними упоминаниями, я мог написать абы как, абы что, за три с половиной минуты, в парке на скамеечке напротив гоп-компании и было это прекрасно. И сейчас я тоже могу. За три с половиной, на скамеечке (но предпочитаю, все же, пк) – и выходит оно абы как. Неполучается. Нивкакую. Не те слова, все такое подгнившее, никуданигодное, водянистое и ниочем.

***
Труднее всего раскапывать собственную сентиментальность. Назвать ее словами – практически невозможно. Чего мне жаль? Почему иногда я подбираю какой-нибудь фантик и засовываю в карман, и не выбрасываю неделями? Откуда глупые припадки, идиотская нежность к хламу, который якобы с чем-то связан. Говорят, сентиментальны жестокие. Я жесток? Скорее всего.
Я жесток, я перерождаюсь двадцать раз на дню, я гордо шагаю вперед и валяюсь по канавам, я неопределенен, и горечь у меня во рту, слезная такая, склизкая, помоечно-табачная.
Труднее всего раскапывать. Трудно лавировать, избегать запрещенных тем, избегать всего самого интересного, избегать тошно, и, главное, непонятно, зачем. Вопросы коммуникации – за семью печатями для таких, вроде меня. Только слезная горечь во рту, да нетвердая походка, и странное чувство, что все переживешь.

***
Невысыпание, невысыпание как аккумулятор, как резервное топливо, как то-что-нам-улучшит-настроение. Когда жизнь тяготит – не высыпайся. Приятное потягивание, полумазохистское упоение мутноватостью мира. Желтые лампочки, скользкие тротуары, утренняя черная дыра. Растворимый кофе – лучшее изобретение человечества, заставляет чувствовать себя живым. Если я не выспался, если меня шатает и падает, если сигарету в одну лапку, чашку в другую – значит я кому-то и нужен, небесполезен я. И истеричные задорные оттенки бытия выползают наружу. Так плохо, что так хорошо, хорошо, хорошо, ах, как хорошо! Сдавливать руками виски, улыбаться, поскрипывать зубами и говорить надрывные несуразности, и мерзнуть, и согреваться.

***
И вот я наконец научился спокойно и свысока смотреть, ничего не требовать и наплевать.

***
А я писун и слов не помню.

***
Чувак, мы просто тонковаты для этого.

***
Вагоноуважаемый, я схожу, выпрыгиваю, лечу сломя голову. Я, товарищ, тонковат, неуважаем, соплив и не котируюсь. Я напрочь лишний, почем билет до незаболоченной местности? Плаваю-то я чудесно, с пинка взлечу, но этот способ передвижения, что здесь в ходу, мне незнаком. Непроходимость.

***
Непроходимость, болото, засада. Я тут вроде как дикая утка, вальдшнеп с перебитой лапкой. Зароюсь лбом в болота, в прохладный мшистый запах, и помолчу.

***
Ну и чо смешно? У меня тут не гормональный сбой, у меня сбой социальный. Дайте мне лекарство, из меня забьет фонтаном, а потом я пойду и буду вступать в коммуникацию. Глупая улыбка в подарок каждому клиенту, да?

***
Позвольте, я вступлю с вами в коммуникацию? Это не больно.

***
Мой графический редактор поспорил с текстовым.

***
Ну так вот, теперь я снова не сплю, несплю до двух, несплю до трех. От долгого несплю становится зло и весело, жарко, подвижно и головокружительно. Это неудачный пассаж. Видимо, пациент все-таки утомлен. Вы любите тонкость? А тонкости? Я хотел бы стать тонким, воздушным, вечнобегущим, вечнонеспящим. И тонкости люблю. А сейчас вот – толкусь на одном. Но черная гелевая ручка – удовольствие, странное <жалкая попытка инверсии>. Сначала блестит, но высыхает на глазах. Красиво. К такой лучше бы почерк приличный. К такому блокноту бы приличные пассажи. К такому духу бы тонкое тело. Просто нечего сказать: свету, снегу, суматохи и тонкие, тонкие ноги. Ох. Difference in perceptions. Да, и этого чтобы не было. Не продолжить: это дебри намеков для самого себя, последнее дело. А ведь мне так хочется, чтобы слова складывались ровно, прилипали друг к другу, пока не высохли чернила. Любопытно, что каракули в блокнотики мы втискиваем без сокращений. Я должен учиться создавать Текст Неисправленный, Текст с Примкнувшими словами, Текст-сплоченные-ряды. Это только тренировка по скоростному соединению слов. Скажи, радость моя, а как там Твой Талант? Водится ли ручка сама по бумаге? Посещают ли Сны О…? Вечность разлеглась уже вместо коврика у двери?

***
Почему мы сначала знаем метафору, а потом уже начинаем ее понимать? Это война под слоем мяса и кости, это части извечноразломанного сознания катаются по полу, и одна берет верх? Неявная берет верх? На Лубянской площали весной бензин, сирень, вечер, который успокоит расшатанные нервы. Я задумался над фразой, и фраза вышла поэтическое говно. Спокойной ночи.

***
Черт возьми, ну дайте же мне теплого, уютного, снежного, пошлого, мандаринного, подарочного. Не то.
Мне нужен вечер перед всемирным потопом с краткими передышками.

***
Забиваюсь в угол и слушаю разговоры простолюдей. Тихо и громко, послушай, девочка-мальчик-противоречие, где твои письма в будущее? Нафиг их было рвать, может, ты сказала что-то, что мне помогло бы опять оторвать мыски от земли и спариваться с весной.
То ли рифмы больше нет, то ли смысла, который хотел бы в рифму, не осталось. Рифмы-ритмы-фрикции, самозабвенное совокупление, проникновение в дымки, дымы, клейкие листья, щебень на рельсах. Огромный воздух, ничего не понятно, объема легких не хватает, расширить, воздуха не хватает, жадно-жадно тянуть в себя сигарету – не хватает, и все время кружится голова, что дальше – не знаю, что раньше – помню отчетливо, что сейчас – не вмещается в легкие, вытекает из пальцев, отрывает, приподнимает над верхушками елок, танцы на углях, шипы красной розы расцарапали рот – стоматит. Потрогать языком, прийти в восторг от боли, сказать – я слишком жив. Я жив умопомрачительно, куда вам. Я ведь выше всех елок, я могу в рифму, и только о себе, и вы будете читать и вы будете взахлеб, потому что мне не стыдно только о себе, потому что в моих легких – весь воздух мира, и мои 15 – предел и мера всех вещей, потому что я могу. А как только появляются сомнения – нельзя уже о себе, и невозможно в рифму, и скучно, и длинно, и непонятно. Нет уже этого, и воздуха мало, и в легкие он не лезет – клапан перекрыт, заело. Слова требуют отбора, слова пассивны, не влетают в тебя сами, не выблевываются от переизбытка – два пальца в рот – вот наш метод. Через десять минут любое волшебство превращается в тыкву, похмелье длиннее всего прочего. Можно ходить, смотреть, слушать. Можно вспоминать и перерабатывать, можно упражняться, можно выставлять жалкие замерзшие слова наружу. Можно все, ничего не нужно. Ни одного сильного желания, ничего, ради чего скажешь – я готов годами стоять на холоде голым, лишь бы сбылось. Ничего не запрещено, и нечего нарушать.
Tags: включения, проза, экзерсисы
Subscribe

  • Антидепрессивный дайджест

    Читатели дорогие (особенно те, кому полюбился мой депрессивный пост и вообще близка эта тема), тут такое дело. Меня посетила потенциально светлая…

  • Объяснительная записка или что-то типа того

    Ладно, раз уж я внезапно стала главной по депрессии на районе, я еще немного повысказываюсь – по следам популярного текста. Я тут…

  • На всякий случай

    А пусть здесь будет вот такой верхний пост, гласящий, что: Этот журнал довольно давно довольно мертв (по нему в целом заметно, думаю).…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments

  • Антидепрессивный дайджест

    Читатели дорогие (особенно те, кому полюбился мой депрессивный пост и вообще близка эта тема), тут такое дело. Меня посетила потенциально светлая…

  • Объяснительная записка или что-то типа того

    Ладно, раз уж я внезапно стала главной по депрессии на районе, я еще немного повысказываюсь – по следам популярного текста. Я тут…

  • На всякий случай

    А пусть здесь будет вот такой верхний пост, гласящий, что: Этот журнал довольно давно довольно мертв (по нему в целом заметно, думаю).…