Ольга Мустяц (halemaumau) wrote,
Ольга Мустяц
halemaumau

Categories:

как кричал мир

Той осенью моя кровь как будто наполнилась пузырьками, холодно вскипела – кока-кола. Беспокойная осень. Стягивалась кожа на лице, сигареты курились глубже, закаты лупцевали небо, трамваи скрежетали по рельсам – затертые символы. Я помню, как мы встретились вечером – я, F. и М., мое кудрявое истощавшее божество; как бестолково бегали вокруг моста на Кропоткинской, бестолково целовались – втроем, по очереди. На F. была черная шляпа, на М. – камуфляжная куртка. Избитые бестолковым градом, мы поехали к М. на метро – мокро, шумно, осыпав попутчиков бранью и каплями.
М. переодел нас в свои джинсы и майки, мы добавили колпаки Санта-клауса и курили на лестнице, распугав всех соседей. Мама М. оставила нас ночевать, разрешила отпить вишневой настойки – добрая мама М.
Потом мы по очереди занимались сексом с М. – наверняка моя идея. F. была первой, а я крутилась на стуле в соседней комнате, под Земфиру пила настойку и неплохо напилась – пошла искать сигареты, случайно оценила половой акт извне – некрасиво, и правда некрасиво. Я плохо помню свою очередь, но свобода газировкой кипела в моей крови, и было что-то еще, и F. с М. снова трахались, а я варилась в полусне.
Семнадцатилетняя легкость той осени: счастлива и в отчаянии, свободна и связана, оторвана, повисла в пространстве, порвала со временем и считала секунды.
М. был так далеко и рядом – я приезжала к нему, напялив зеленую юбку, тяжелые ботинки, розовый балахон, вымазав губы ярко-красной помадой. Ты похожа на клоуна – говорил он мне, он был жесток, и я была жестока – к себе, к нему, к осеннему вихреобразному миру, который оседал каплями на моем безумном лице.
Мы сидели вечера с F. в кафе возле факультета, разбавляли свое счастливое отчаянье «белым русским», составляли списки будущего и не верили в них.
Еще была К., прекрасная К., и мы ехали в Питер. К. сказала - у меня был мальчик в Питере. Его звали Никита, сказала она, я помню три цифры из его номера. И осень все пузырилась, холод хватался за мочки ушей, а К., лохматая, нездешнее-активная К. сидела за партой, бубнила и перебирала цифры на бумажке.
За сутки до отъезда К. откуда-то позвонила и сказала, что поменяла билет, берет подружку и коньяк, и вообще, увидимся в Питере. Мы смирились, поехали сами.
Мы ехали в Питер – мы шли зигзагами по трамвайным путям, размахивали бутылками дешевого вермута; в поезде я лежала на жесткой коричневой нижней полке, и какая-то музыка из плеера качала меня, а в тамбуре вопили мои попутчики, и высовывались в окно, и бешеный осенний воздух разрывал им легкие. А потом классическое дымное утро приезда, Невский, R. увидел кришнаитов - странных, призрачных по-питерски, сказал «о!» и исчез.
Я не спала и не ела двое суток; на двое суток я лишилась полутора рук – стараниями черной сбрендившей кошки. В зеленой вздувшейся куртке я двое суток бродила по осеннему бурлящему Питеру – одичавшая, узревшая начало начал. Местный припанкованный донжуан зазвал меня в гости – я пришла к нему все под той же мелкой моросью и четыре часа пила в его комнате растворимый аспирин. Сначала он не смог меня трахнуть, потом я его. Накануне М. сказал – попроси его не снимать ошейник – картинка мучила меня месяцы после несостоявшегося секса.
Там были люди, отмеченные печатью – «обречен» - в Питере все такие. Мы играли в футбол консервной банкой на озимом газоне, падали в грязь, и пузырилась моя кровь невозможной, мифической свободой.
К. так и не появилась, только на каком-то столбе в центре города мы нашли объявление – Никита, если ты помнишь меня, позвони по телефону, К. Потом выяснилось, что Никита все-таки нашелся – за два часа до отъезда, через десятые руки, но К. не стала встречаться с ним – уже скучно. Двое суток К. моталась по адресам, рыскала по базам данных, расклеивала объявления, объяснялась с перепуганными Никитиными родственниками. К. пила коньяк, нашла потерянного нами R., сняла комнату в огромной коммуналке с подозрительными лицами и рассказами про Сахалин. Вернувшись в Москву, мы начали писать о К. стихи. Я начала писать еще по дороге – о К., о безумной осени, в темноте вагона, пока М. выслушивал чью-то исповедь об анальном фистинге.
Я приехала в Москву, подняла голову, мне как будто вставили в глаза какие-то волшебные линзы – каждый шуршащий лист, и каждое лицо в метро – все отпечатывалось в мозгу, заставляло дышать чаще, чаще, ядовитый осенний воздух пропитал тело насквозь. Я лишилась лучшей подруги – и не заметила, я бросалась из нелепицы в нелепицу, пропивала, проебывала, прогуливала, болела блаженным кофейно-сигаретным недосыпом. Осень все не кончалась, осень продолжалась в декабре, в январе – морось все так же оседала на лице. Красота, сила и вероломство были во всех нас, отравленных, отчаявшихся.
Когда осень все-таки кончилась, кровь снова стала кровью, М. окончательно растаял за линией горизонта – мир замолчал.
Tags: проза
Subscribe

  • Антидепрессивный дайджест

    Читатели дорогие (особенно те, кому полюбился мой депрессивный пост и вообще близка эта тема), тут такое дело. Меня посетила потенциально светлая…

  • Объяснительная записка или что-то типа того

    Ладно, раз уж я внезапно стала главной по депрессии на районе, я еще немного повысказываюсь – по следам популярного текста. Я тут…

  • На всякий случай

    А пусть здесь будет вот такой верхний пост, гласящий, что: Этот журнал довольно давно довольно мертв (по нему в целом заметно, думаю).…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments