Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

На всякий случай

А пусть здесь будет вот такой верхний пост, гласящий, что:

Этот журнал довольно давно довольно мертв (по нему в целом заметно, думаю).

Возможно, это не навсегда. Но если вас по каким-то причинам интересуют мои тексты (ну мало ли, вдруг), пока что они время от времени водятся у меня в фейсбуке.

Ну и еще грех не воспользоваться всем этим наплывом читателей, который случился со мной после попадания длинного текста о депрессии в топ, и не отметить лишний раз, что я с радостью принимаю предложения о фрилансе (журнализм, реклама, внутрикорпоративные коммуникации, копирайтинг) в любых объемах.
Хорошо пишу, еще лучше редактирую, не хамлю клиентам, соблюдаю дедлайны, берусь за любые (почти) темы, очень люблю деньги.
Откликаюсь на xalemaumau gmail com, а также на личку в фб, и даже на личку в жж.
(Обожемой, какая же я сука меркантильная).

Оленька

В ту пору Лёкачку еще никто не называл Лёкачкой, она была просто Оленькой, двенадцати лет от роду, очень робкой и очень тщеславной. Оленька училась в какой-то идиотской частной школе с маленькими классами, и дело было в Подмосковье, и вокруг были снега и электрички, и мутно-желтые косоватые фонари, и душа рвалась ввысь, и немножко вбок, и желательно – в Москву, но в Москву можно было только к бабушке на каникулы, и это было ужасно редко.

Много лет спустя Лёкачка иногда сидит в этой самой бабушкиной квартире и пытается вспомнить тот запах, который с порога влезал в ноздри, и щипал, и сжимал в груди что-то чертовски приятно – но запах, конечно, не вспоминается. Правда, сжатие в груди, как выяснилось, можно  сымитировать - когда утром под первую чашку кофе делаешь первую затяжку, например, получается довольно похоже. Хороший секс тоже очень сродни тому запаху. Еще можно летним вечером глотнуть вина и выйти на улицу. Лёкачка-философ сидит, жрет печенье и думает, что вся эта жизнь – это просто погоня за запахом, что выветрился лет десять назад, вот незадача.

Но это теперь, а тогда почти всегда была зима, и дурацкая белая водолазка, и фигурное катание, такое сиротское, в вязаной шапочке, на местном раздолбанном стадионе, и тренерша в подпитии, и отмороженные пальцы.

А еще суффиксы ова-ева, «Зе романс вент ту ингланд мэни-мэни еарс эгоу», и что-то нужно было разложить на простые множители, и осел был самых честных правил, и «АнСан, можно выйти», и все время нужно передавать записки, и тусоваться в туалете на перемене.

У Оленьки в школе, как это принято, была любовь -  шестнадцатилетняя и прыщавая, как это принято, ну вы понимаете. Несчастная любовь. Оленька даже ногти замазкой красила, чтобы ему понравиться, но даже это не помогало.

В тот Новый год Оленьке подарили новую куртку – бежевую, тонкую и короткую, и вот в первый день новой четверти она надела в школу черное платье, и куртку (ох, как мама сопротивлялась – в минус двадцать-то), и завила на бигуди волосы, и смотрелась, кстати, довольно неплохо, и даже лет на четырнадцать, особенно с учетом взятых на сменку босоножек на каблуке.

И в этот самый первый день третьей четверти Арсений (так звали любовь) в коридоре что-то сказал Оленьке, какую-то ерунду, что еще может сказать десятиклассник, но это же было чертовски важно, ну вы понимаете. И идиотская школа с маленькими классами обрела смысл, и Оленьке нашлось место во вселенной, и все стало правильно, и вообще чувство было весь день такое, будто Оленька целый флакон того запаха из бабушкиной квартиры одним махом занюхала.

А вечером мама отозвала Оленьку в дальнюю комнату (это никогда не предвещало ничего хорошего) и сказала, что с завтрашнего дня Оленька идет в другую школу. В биологический класс, потому что тебе же в этой школе плохо, ты же зоологом хочешь быть, будешь заниматься с репетиторами химией и физикой, догонишь класс, глазом моргнуть не успеешь.

И, как сказала бы Лёкачка, тут все накрылось пиздой и звездным небом. С Оленькой это было впервые, и ей было очень тяжело, потому что когда тебе двенадцать, ты робок, тщеславен, влюблен и даже не умеешь ругаться матом, жить вообще тяжелее, чем в любом другом состоянии.

А в химии с физикой Лёкачка, кстати, до сих пор ни в зуб ногой.

два

Девочка Лиля жила с нами дверь в дверь. Она была старше меня на пару лет, и меня еще били по голове совком в песочнице, а ее уже любили.

Ее любил довольно отмороженный парень –  имени мне уже не вспомнить. У него были джинсы «трубы» и очень голубые, прозрачные и наглые глаза.

Почти каждый вечер он приходил к Лиле и звал ее гулять. Пока Лиля уламывала родителей отпустить ее, он неподвижно стоял, смотрел своими хамскими глазами на дверь и жевал жвачку.

Иногда Лилю отпускали, и они шли целоваться в лесопарке или на лавочке возле школы. Он демонстративно курил у всех на виду, а Лиля была совершенно бордовой – ей было лестно и очень страшно гулять с ним, она отводила глаза и не здоровалась со знакомыми.

Когда Лилю не выпускали из дому, он вынимал изо рта жвачку, лепил ее на дверной косяк и уходил.

Когда Лиля окончила школу и вышла замуж, жвачки возле ее двери были налеплены в три ряда.

Он еще долго разъезжал с дружками на раздолбанной шестерке по окрестностям, а потом, разумеется, исчез. У Лили уже двое детей, она выглядит старше своих лет и живет где-то в другом районе.

Каждый вечер я возвращаюсь домой, смотрю на три ряда жвачек и думаю, что надо бы пересчитать их, позвонить Лиле и рассказать, сколько вечеров в лесопарке она пропустила.